Искуство эпохи Людовика XIV

Бывают явления искусства, которые чем дальше, тем больше раскрываются в своем истинном великом значении, тем больше вырастают в глазах следующих поколений. Время работает на них. Таково искусство Рембрандта. И бывает обратное: искусство, в свое время громкое, фанфарное, блистающее, чем дальше, тем больше тускнеет и в конце концов сохраняет для потомков только исторический интерес, уже не затрагивая за живое. Таково искусство, процветавшее при дворе французских Бурбонов. «Кто сейчас способен взволноваться трескучими и рассудочными аллегориями, маскарадной героикой, пышными аксессуарами Симона Вуэ, Шарля Лебрена, Лесюера? А это были известнейшие художники самого пышного в Европе королевского двора.»[1] Кто теперь в состоянии хоть на малую долю поверить льстивым хвалам «королю-солнцу» — Людовику XIV, о котором мы помним главным образом его чванливую фразу: «Государство — это я!», вызывающую у нас в лучшем случае иронию. Правда, мы так же мало расположены верить в божественность египетских фараонов, но искусство египетское и поныне вызывает тот особенный эстетический подъем, который может внушить только искусство, рожденное истинностью переживания. Истинное переживание, даже если оно покоится на «всемирно-историческом заблуждении», одно способно создавать непреходящие эстетические ценности: пелена заблуждения рассеивается, под ней остается настоящее. Но не выдерживает экзамена времени лицемерие и лесть, как бы виртуозно они ни владели своим оружием. Искусство даже с малой примесью лицемерия встречает у потомков разве что холодное признание своих формальных достоинств.